December 2nd, 2010

(no subject)

Анну Каренину мне не жалко. И потопление Нуменора я не оплакиваю. Но вот смерть Белого Бима Чёрное Ухо и сожжение библиотеки в "Имени розы" я не могу простить их авторам.

Ди развесисте клюкве

В написанной на иврите ханукальной истории в сибирском лагере встречаются хасид, посаженный за хасидское подполье, и высокопоставленный командир Красной Армии, еврей, арестованный за... незаконную торговлю. Какое время имеется в виду? Если послевоенное - за хасидское подполье не сажали в Сибирь, да и подполья уже не было, и евреев-офицеров почти не было. Если довоенное - тогда командиры не могли незаконно торговать, да и сажали их не за это. Вообще, офицер, торгующий незаконно - это что-то из быта современной российской армии. Скорее, всё же довоенное. Но для ханукии они достают мааааленькую консервную коробочку - в 30-е годы таким коробкам неоткуда было взяться в лагерях! А в неё кладут маргарин из ежедневного пайка - тоже в 30-е вроде не было.
Далее. Красный высокопоставленный офицер по имени Нахман так проникается в лагере еврейством, что разражается такой тирадой:
«Ни за что!» - воскликнул Нахман. «Ханука – это праздник чудес. Мы зажжём настоящий светильник, а не ржавую консервную банку. И с маслом, а не с маргарином. У меня есть немного денег, я кое-кого подкуплю и мы сможем сделать великолепную ханукию»
Дальше начинаются чудеса в решете:
"Накануне Хануки Нахман не мог скрыть своих чувств. Сразу после захода он позвал раби Ашера и показал ему своё сокровище: настоящую ханукию, которую сделал из железа рабочий на лагерном заводике. В тщательно закрытых стаканчиках было масло и хлопковые фитили".
Неожиданная проверка в лагере предваряется... сиреной.
А надзиратель оказывается евреем, который знает законы хануки.

Но самое замечательное в рассказе - не это. Хасид, посаженный за самоотверженное подпольное соблюдение заповедей, услышав о проверке, кричит офицеру: "Выбрось ханукию в окно, в снег!" Да и ханукию собирается сделать из консервной банки. А твёрдость в вере и упование на чудо проявляет бывший красный офицер, который "оставил еврейство ради идеала коммунизма".

(Сама история о надзирателе, спрашивающем "Пять?", известна в хабадской традиции).

Ликвидация безграмотности

Евсевий, используя иную редакцию Септуагинты, не называет имя Каинана, сын Арфахсада, и указывает, что от потопа до рождения Авраама прошло 942 года, а не 1072. Иосиф Флавий (Иудейские древности I 6, 5), в целом следующий цифрам Септуагинты, тоже пропускает Каинана, но добавляет в сумме 41 год ко времени рождения сыновей у других патриархов.
http://ejwiki.org/wiki/%D0%91%D0%B8%D0%B1%D0%BB%D0%B5%D0%B9%D1%81%D0%BA%D0%B0%D1%8F_%D1%85%D1%80%D0%BE%D0%BD%D0%BE%D0%BB%D0%BE%D0%B3%D0%B8%D1%8F
Получается, что Флавий писал Древности, сверяя Септуагинту (в не дошедшей до нас редакции) и еврейский текст. Возможно (но менее вероятно), перед ним был какой-то третий вариант Септуагинты или третий вариант еврейского текста книги Берешит - не масоретский и не уртекст Септуагинты.

(no subject)

Знаменитый арабский врач и историк Абд аль-Латиф аль-Багдади приехал в 1201 году из Багдара в Каир, чтобы удовлетворить своё давнее желание повидать Маймонида и побеседовать с ним. Потом он восхвалял его врачебную мудрость.
А за год до этого Рамбам написал своё знаменитое письмо ибн Тибону, в котором утверждал, что если тот и приедет к нему в Египет, у него (Рамбама) не будет ни минуты для бесед с ним...

Впрочем, аль-Латиф видел Рамбама за врачебной работой, которой тот и занимался с утра до вечера, а на философские беседы с ибн Тибоном могло и не хватать времени.

(no subject)

Из-за засухи у нас возле дома сошёл с ума миндаль - и расцвёл, решив, что уже март.
Молитесь о дожде.

К сегодняшнему пожару

Раби из Калува проводил субботу в ближнем селе, в доме одного из своих хасидов. Во время первой субботней трапезы вдруг послышались громкие голоса, один из слуг ворвался в комнату и закричал, что горит гумно. Хозяин дома хотел бежать, но раби схватил его за руку.
- Останься, - сказал он, - я хочу рассказать тебе одну историю.
Хасид остался.
- Раби Зуся, - рассказал цадик, - в юности служил у Магида из Межерича истопником, как и полагается младшим ученикам. Однажды, когда перед наступлением субботы он с воодушевлением возглашал псалмы, его прервал крик слуги. Оказалось, что из растопленной им печи вылетели искры, и в доме вспыхнул пожар. “Зуся, - громко звал слуга, - горим!” - “Воистину, - ответил тот, - написано: И угас огонь (Бемидбар 11, 2)”. В тот же миг огонь погас. Вот и я говорю: «И угас огонь». Прошло немного времени, и с улицы крикнули, что огонь погас.

Ружинский ребе рассказывал:
Баал-Шем-Тов хотел спасти жизнь дорогого ему ребёнка, который тяжело заболел. Велел отлить свечу чистого воска, взял её в лес, прилепил к дереву и зажёг. Потом стал молиться. Свеча горела всю ночь. Утром мальчик был здоров. Когда захотел мой прадед, Магид (проповедник) из Межерича, ученик Баал-Шем-Това, сотворить такое же исцеление, он не знал, как настроил себя Баал-Шем-Тов на ту молитву. Сделал всё, как его учитель, и призвал его имя. Исцеление удалось. Когда захотел раби Моше-Лейб из Сасова, ученик ученика Магида, сотворить такое же исцеление, он сказал: “Мы уже не в силах сделать даже так. Но я расскажу о том событии, и Г-сподь Благословенный да поможет”. И исцеление удалось опять.